Реклама

Воспоминания о годах Великой Отечественной Войны Синельникова Кирила Петровича

1 сентября 1941г. в послеобеденное время в окно нашего дома (в Донбассе, г. Иловайск) тихонько постучал знакомый соседский паренёк, и когда папа Кирилл Петрович Синельников приоткрыл окно, он, как-то виновато улыбаясь, не говоря ни единого слова, протянул ему небольшой клочок бумажки. Паренёк тут же исчез, а папа развернул листок, на котором было написано:

ПОВЕСТКА
Военнообязанному Синельникову Кириллу Петровичу.
Проживающему: гор. Иловайск, Первомайская, 91.
Предлагаю явиться в Харцызский Райвоенкомат к 8 часам 18 сентября 1941 г., для отправки Вас в часть войск, имея с собой военный билет, паспорт, кружку, ложку, вещевой мешок, пару белья в запас, кожаную обувь и полотенце.

Нач. военстола г. Иловайска__________(Оприщенко)

Первой зарыдала наша бабушка Марина Григорьевна. Примерно по такой же повестке она провожала своего мужа Николая Васильевича Дробязго на Первую мировую войну в 1914 г. За ней заплакала мама, и обе они стали шить отцу «мешок новобранца» из красивого полотняного рушника.
В 6 часов утра мама, я, семилетний братишка Витя, бабушка и дедушка проводили отца на станцию Иловайск (в пятистах метрах от нашего дома), откуда до станции Хар-цызск поезда шли через каждые 20-30 минут (до ст. Харцызск было 12 км).
Когда началась война, мне еще не было 15 лет, я только что окончил 8 классов средней школы (с похвальной грамотой) и мечтал учиться в Батумском морском техникуме штурманов дальнего плавания, но…
С конца 1941-го до августа 1943 года наша семья пережила страшные годы фашистской оккупации Донбасса.
18 августа 1943 года мне исполнилось 17 лет. Через две недели после этого я стал красноармейцем рабоче-крестьянской Красной Армии. Вначале был стрелком-автоматчиком 9-й роты 71 -го гвардейского Краснознамённого стрелкового полка, 24-й гвардейской стрелковой дивизии, 2-й гвардейской армии Южного фронта. Наша рота 6 раз ходила в атаку в боях на реке Молочной Запорожской области. За участие в этих боях я был награждён медалью «За отвагу», которую мне вручили только спустя 33 года.
Потом я попал в 26-й отдельный гвардейский истребительный противотанковый дивизион (в составе той же дивизии) 1-й батареи, 1-го взвода, 1-го расчёта под командованием героя дивизии, бывшего краснофлотца Дальнего Востока, гвардии старшего сержанта Ивана Николаевича Иванова. С ним вместе в одном расчёте я прошёл большой боевой путь, был ящичным, заряжающим, замковым и наводчиком 45-ти и 76-ти мм пушек. В составе 2-й гвардейской армии мы освобождали Запорожскую и Херсонскую области Украины, Крым (за что наша дивизия получила почётное звание «Евпаторийская»), Белоруссию, Литву, Латвию, Польшу, штурмовали Восточную Пруссию и город Кёнигсберг (ныне г. Калининград).
Во всех этих боях я никогда не забывал своих родных: папу (с ним я стал переписываться со дня освобождения Иловайска), маму, братишку Витю, дедушку и бабушку. Может, кто-то удивится, но на фронте иногда я получал по полмешка писем от родных, друзей, бывших одноклассников, знакомых, а также от любимой девушки. Эти письма я читал вслух всем ребятам. И самые лучшие, бравшие за душу, вызывавшие слёзы на глазах, были от моего отца, гвардии старшего сержанта, бывшего преподавателя математики и физики, а также от моей мамы, преподавательницы русского языка и литературы.
Самой дорогой памятью для меня были швейцарские карманные часы, подаренные мне отцом, когда он уходил на фронт. Этими часами его наградили за то, что он, беспартийный народный учитель, одним из первых стал директором коммуны беспризорных в Донбассе в 1932-33 гг.
10 апреля 1945 г. после взятия г. Кёнигсберга меня и гвардии старшего сержанта
И. Н. Иванова приказом командующего 3-им Белорусским фронтом направили в Рязанское артиллерийское училище (РАУ), в котором 9 мая мы отпраздновали День Победы. Но И. Н. Иванов, призванный в армию еще в 1939 г., отказался учиться, сославшись на своё «пятиклассное» образование, и возвратился обратно в часть, приказав мне (именно приказав!) обязательно стать артиллерийским офицером. И у меня начались календарные занятия в училище.
…17 июля 1945 г. я вдруг получаю телеграмму от отца: «Демобилизовался. Если можешь, встречай, буду проездом, поезд № .., вагон 7». После контузии в 1943 г. и излечения в госпитале отец находился в г. Чебаркуле Челябинской области в должности начальника секретного отделения и помощника начальника штаба дивизии по учебной части (дивизия готовила маршевые роты для фронта).
В училище все ребята нашего взвода начали готовить меня для встречи с отцом, хорошо понимая то, что значит встреча отца и сына после страшных и жестоких испытаний четырёх лет войны. Кто-то дал самую лучшую фуражку, кто-то китель, галифе, сапоги. Все крутили меня перед зеркалом, и чистили щёткой, стараясь от души.
В 8 часов утра стою на перроне вокзала г. Рязани с серебристым орденом Славы на груди, о котором отец ничего не знал. Всё на мне «горит», и внутри тоже всё «горит». Я не видел отца «всего» 4 года, а казалось, целую вечность. Я знал, что он был гвардии старшим сержантом, но ведь я тоже стал гвардии старшим сержантом, хотя мундир на мне был с погонами сержанта (просто ребята решили, что это самый лучший мундир).
Эту форму нам выдали как участникам Парада Победы 24 июня в Москве.
Стою на перроне Рязанского вокзала — до прихода поезда Челябинск-Москва осталось еще 20 минут… Стою и пытаюсь вообразить: какой же он сейчас — мой ПАПА, БАТЯ, ОТЕЦ?!
В памяти 1941 г. у меня он оставался тем же: высоким, стройным, молодым директором железнодорожной школы для взрослых и директором детской технической станции, красивым, в серебристо-сером костюме железнодорожника и с «молоточками» на петлицах — всегда слегка хитровато-бесхитростно и по-доброму улыбающимся.
Я не знал тогда, что в это же самое время мой папа стоял у окна вагона и… тоже пытался вообразить, какой же его сын сейчас — тот самый 15-летний мальчуган, которому он на прощанье подарил свои карманные часы и сказал: «Ты остаёшься единственным взрослым мужчиной (больной дедушка был не в счёт), прошу тебя — береги всех, очень тебя прошу, как мужчину!»
Несмотря ни на что (оккупацию, фронт, атаки, ранения, контузии...), я сохранил папины часы. Они лежали в «пис-тончике» моих галифе, и я слышал, чувствовал душой и всем телом, как они отсчитывали секунды и минуты, оставшиеся до нашей встречи. Перед самым приходом поезда на перрон вдруг хлынули люди, в большинстве своём в военной форме, с погонами и без погон, видимо, демобилизованные. Возможно, они кого-то встречали или провожали. С некоторым удивлением они смотрели на меня, стоящего возле столба в парадной форме курсанта РАУ.
В подходящем поезде из-за столпотворения на перроне, я никак не мог рассмотреть ни номеров вагонов, ни лиц, мелькавших в окнах. Наконец поезд остановился. Удивительно, но вагон № 7 был прямо передо мной. В окнах — множество лиц, в основном бородатых и усатых. До войны мой папа никогда не носил ни усов, ни бороды, поэтому я сразу узнал его среди других в третьем окне -такое близкое, знакомое и родное лицо, но совсем почему-то «не то», каким оно было у меня в памяти. Отец продвигался к выходу из вагона, и я шагнул туда же…
Хорошо помню, как он спрыгнул с подножки вагона, и его напряжённый, ищущий взгляд скользнул мимо меня…
Я больше не мог сдерживаться и тихо, едва ворочая губами, скорее пробормотал, чем сказал: «Па-па. Ба-тя!» Отец вздрогнул, как-то замер, быстро повернул голову и тоже не сказал, а прошептал: «К-Коля?! С-сынок?!» Мы смотрели друг другу в глаза -мне казалось долго-долго, и вдруг во мне всё дрогнуло, по щекам у отца покатились мелкие слезинки. Не знаю, что нахлынуло на меня, но я улыбнулся и бодро сказал: «Здравия желаю, дорогой батя!.. Дорогой мой папка!» И только тут мы обнялись и никак не могли оторваться друг от друга, прижимаясь мокрыми щеками. А вокруг весело и громко разговаривали его однополчане: «Ого, Кирюха, встретил??? Твой сын? Ты, гля, какой орёл! Дождался?! Живые!!! Это твой сын??? Гляди, у него орден Славы! Ну, герой!»
«Ей Богу, сын, братцы, сын… Никол аи… Кол я...» как-то по-детски произносил отец, смахивая рукавом слёзы. Ему подали упавшую пилотку, он надел её и, наконец, тоже заулыбался: «Ну что, братцы, закурим? Всё. Остаюсь здесь с сыном. Подайте там мои вещи: чемодан, валенки…»
Нам подали вещи, паровоз загудел, и все, крича прощальные слова, погрузились в вагоны. На перроне остались мы одни…

«Ну что, Колюша, закурим?» — дрожащей рукой он достал американскую консервную банку из-под колбасы (такими «портсигарами» мы тоже пользовались на фронте).
Я достал из кармана трофейный немецкий серебряный портсигар, щёлкнул кнопкой и протянул отцу «сверхклассные» немецкие сигареты с «золотыми» мундштуками (такие были у немецких офицеров — их специально подарили мне ребята для встречи с отцом).
Отец нерешительно протянул руку, потом отдёрнул её и произнес: «А-а, дрянь! Уж давай лучше своего!.. Самосадику!..»
Мы свернули «козьи ножки» и закурили. Курим, смотрим друг на друга и не можем оторваться: «Пап, ты — это ты?»… «А ты, сынок — это ты?»
Потом я спросил у отца, не хочет ли он есть. И он ответил, что получил талоны на питание на каждый день (завтрак, обед и ужин), что товарищ Сталин приказал каждого демобилизованного кормить три раза в день (от места службы до самого дома) на всех станциях. И предложил мне пройти на вокзал, где должны нас покормить. И такая столовая, действительно, оказалась на вокзале…
Когда отец показал официантке талоны на питание, она вдруг весело засмеялась, подхватила нас под руки и предложила сесть в уютном уголке под большим фикусом. Потом спросила у меня, что мы будем есть, при этом она лукаво улыбалась, совсем не обращая внимания на отца. Так же, улыбаясь, я ответил, что мы готовы есть всё вкусное, и мы были бы очень благодарны ей, если к этому добавить… Я выразительно показал ей на стакан. «Всё будет», — хохотнула она и убежала. «Колюша, это что, твоя?..» — как-то смущённо подмигнул отец. Я отрицательно покачал головой и недоумённо пожал плечами, я видел эту девушку впервые в жизни. Я сидел и всё время вглядывался в лицо отца. Родное, близкое, знакомое и в то же время странно изменившееся, постаревшее, осунувшееся…
А по поводу девушки-официантки чуть позже всё объяснилось: два дня назад художественная самодеятельность РАУ в Доме офицеров в Рязани давала шефский концерт для жителей города. Я и мой друг Толя Киеня (будущий полковник МВД г. Днепропетровска) вели концерт, и мы с ним так исполняли весёлые фронтовые песни и рассказы, что от аплодисментов дрожали стены зала. И как раз на этом концерте среди зрителей была девушка-официантка...
После завтрака мы пришли к главному входу в училище, и из окна нашего класса, на 4-ом этаже, нас увидели мои друзья, которые громко кричали: «Кирилл Петрович, мы шлём Вам наш фронтовой привет!.. Рады вашей встрече!.. Держись, батя, здоровья тебе, счастья!.. Николай, беги срочно сюда…» Наверху они вручили мне увольнительную на двое суток… Только позже я узнал, что мой взвод курсантов-фронтовиков пригласил в наш класс командира батареи капитана Трушкина. Помощник командира взвода гвардии старший сержант Руднев попросил его подойти к окну, чтобы он увидел стоящих внизу меня и отца: «Как Вы думаете, товарищ капитан, неужели два фронтовика, отец и сын, которые не видели друг друга четыре года, не заслужили двухсуточной увольнительной?» Восемнадцать пар глаз фронтовиков в упор смотрели на командира батареи РАУ… Получив увольнительную на двое суток, я поспешил к отцу. Здесь же, в доме напротив училища, предоставила нам комнату своего погибшего в войну сына одна добрая старушка…
Всю ночь мы с отцом не спали: говорили, говорили, говорили… Поверьте, добрые люди, до сих пор, а мне уже почти 80 лет, не могу вспомнить ни одного слова из того, о чём мы говорили. Помню только, что иногда мы выражались нецензурными словами, хотя ни он, ни тем более я, до войны не произносили таких слов.
Возвратившись домой, мой ПАПА, БАТЯ, ОТЕЦ вновь стал преподавателем математики и физики. За свою работу в школе он был награждён орденом Трудового Красного Знамени. К сожалению, выйдя на пенсию, он вскоре умер.
Я в 1956 году окончил военную Академию им. Фрунзе и был направлен на службу в ракетные войска ПВО, охранявшие воздушное пространство над Москвой и Московским регионом, и более 20 лет находился в постоянной (круглосуточной) 20-минутной готовности к ведению боевых действий. Награждён орденом «За службу Родине в ВС СССР» III степени.

Н.К. СИНЕЛЬНИКОВ, полковник в отставке.
03:31

Информация

В 30-х годах ХIХ столетия в Кучино на берегу реки Пехорки в сосновом лесу Николай Гаврилович Рюмин приобрел земельный участок. Кто же такие Рюмины? Отцом Н.Г. Рюмина был Гаврила Васильевич Рюмин (1751—1827), прошедший путь от простого рязанского мещанина до дворянина. В 1780-е годы Г.В. Рюмин берет винные откупа в Рязани и уездах, субсидирует...
Они живут по разным адресам в Балашихе, но есть у них и много общих памятных мест. Они -это дети, внуки, правнуки, родственники трёх братьев и сестры Цыганковых, которые в тридцатых-соро-ковых годах связали свою судьбу с городом и с Балашихинским литейно-механическим заводом. Первопроходцем был старший из них - Петр Николаевич. На БЛМЗ также работа...
Булганин Николай Александрович (30.05(11.06).1895, г. Нижний Новгород - 21.02.1975) Маршал (3.11.1947), Герой Социалистического Труда (10.06.1955). Родился в семье служащего. В 1917 г. стал большевиком. После Октябрьской революции работал в ВЧК (1918-1922), в 1922-1927- председатель Высшего совнархоза (ВСНХ), в 1927-1931 гг. - директор завода, в 19...
Чем дальше уходит от нас Великая Отечественная война, тем дороже воспоминания ветеранов. И не только тех, кто был на передовой, ведь вклад в победу над фашизмом людей, трудившихся в тылу, ничуть не меньше, чем бойцов Красной Армии. Многие шагнули в военное время прямо со школьной скамьи... 1941 год... Это было тяжелое время. За самыми необходимыми ...